Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Храбное сердце Ирены Сендлер - YouTube

Много носовых платков извел в стирку (. Сестра Оскара Шиндлера   - В.С.


http://youtu.be/i70mxCzfMr0






Выдержки из Вики:

Ирена Сендлер, Ирена Сендлерова (польск. Irena Sendlerowa; 15 февраля 1910, Варшава12 мая2008, Варшава) — польская активистка движения сопротивления.

Collapse )

"Только бы не подумали, что мы их бросили" - от Марии Эйсмонт - PublicPost

Даже комментариев никаких не хочется оставлять... - В.С.

http://publicpost.ru/

"Только бы не подумали, что мы их бросили"

12.01.2013 14:28
Фото: PublicPostТекст: Мария Эйсмонт 

Четырехлетнего Рому и его двухлетнего брата Валеру из детского дома во Владивостоке в американском городе Нью-Олбани (штат Миссисипи) ждет своя комнатка:


Collapse )


Легкий доступ в интернат - от Надежды Андреевой - Новая газета

В 60-х годах прошлого века, будучи совсем ребенком, я очень долго (по детским понятиям) жил в Саратове. И не помню рядом с собой, в общежитии, где жил с родителями, на улицах, на набережной Волги, где гулял, ни одного колясочника. За все почти уже тридцать лет проживания в Екатеринбурге я видел колясочников в общей сложности от силы человек тридцать - сорок - В.С.
http://www.novayagazeta.ru/

Надежда Андреева

ОБЩЕСТВО / ВЫПУСК № 2 ОТ 11 ЯНВАРЯ 2013

Легкий доступ в интернат

«Откажись от него! Сдай в интернат!» Именно эти слова чаще всего слышат мамы детей-инвалидов от представителей государства, которое вдруг озаботилось их судьбой

11.01.2013 Теги: детиинвалидымедицина
ИТАР-ТАСС
Хорошие коляски могут стоить до 150 тысяч рублей. Но в госзакупках побеждают самые дешевые «бешеные табуретки» китайского производства. Если родители купят хорошую коляску за свой счет, бюджет выплатит компенсацию не больше, чем цена госзакупки.
.



По официальной статистике, сегодня в стране живут более 13 миллионов инвалидов, в том числе 500 тысяч детей. Как говорят мамы детей с тяжелыми диагнозами, начиная с роддома, от представителей государства они чаще всего слышат одну и ту же фразу: «Откажись от него! Сдай в интернат!»

На создание доступной среды для инвалидов государство намерено потратить в ближайшие годы 180 миллиардов рублей. На эти деньги планируется соорудить пандусы и подъемники, повесить тактильные таблички для незрячих, световые табло для глухих, а также «сформировать толерантное отношение к инвалидам со стороны общества». Федеральное Министерство труда и социальной защиты рассчитало результаты с точностью до десятых долей процента: например, предполагается, что к 2016 году доля инвалидов, «положительно оценивающих отношение населения к проблемам инвалидов», достигнет 49,6%, современным диагностическим оборудованием будут оснащены 86% бюро медико-социальной экспертизы, получить «положительные результаты реабилитации» смогут 14,5% пациентов. «Чем комфортнее этим людям будет жить, тем более продвинутым будет считаться наше общество»,  —  говорил год назад, еще будучи премьером, Владимир Путин.


Collapse )

P.S. По просьбе героев имена в тексте изменены, фамилии не указаны. И фотографироваться «для газеты» они отказались. Говорят, что чиновники, отвечающие за государственную заботу об инвалидах, обижаются, если подопечные отзываются о них недостаточно восторженно.


Интервью с женой Адагамова как профессиональный журналистский кейс - от dimagubin

Я не журналист, но "адвокатские" интервью клиентов произвожу регулярно и часами. Инфо о предположительном "страшном преступлении" - нулевое - В.С.

Оригинал взят у dimagubin в Интервью с женой Адагамова как профессиональный журналистский кейс

Шум, связанный с появлением на сайте Russia Today интервью бывшей жены adagamov.info Татьяны Дельсаль - шум вокруг примечательного журналистского кейса, подлежащий разбору с моими студентами.
Russia Today предваряет ролик информацией, что жена обвиняет мужа в "надругательстве над несовершеннолетним ребенком" (а бурная дискуссия "за кадром" сводится к обсуждению, педофил ли Адагамов).


Collapse )


Осадок - это и есть цель пропаганды.

В отличие от журналистики.

"Поцелуйчики"

Некоторые редкие дамы, больше из числа приезжих (или сам куда выбираешься), так прикольно сопротивляются "поцелуйчикам" в танце и по его окончании. ) Пытаешься чмокнуть такую на первом танце - уклоняется, как бы невзначай. Случайность, думаешь. Ладно, на втором танце снова уклоняется. А-а, понял. На третьем танце сохраняешь некоторую дистанцию и в конце лишь руку пожмешь: спасибо, мол! Запомнить бы еще всех "непоцелуйщиц" на будущее. Ну, чтобы впросак не попадать. Задача!

У меня есть одна очень близкая родственница, которая до своих восемнадцати лет пребывала в "непокобелимой" уверенности, что дети рождаются от поцелуев. Она так и выдала как-то своему такому же молодому приятелю после проведенного вместе вечера с "плотными" и внове для нее поцелуями: "Я беременна!" На что получила круглые глаза и смущенный шепот: "Да мы с тобой как-бы это, не того ведь, даже не раздевались!" Святая целомудренность, как определила это незнание не делящаяся вовремя сексуальными тайнами с дочерью ее мама.

Партнерши, дети от поцелуев не рождаются! )

© Jursl 2012

Братишка

Сокровенное

Братишка

Тема, обратиться к которой я постоянно откладывал. По причинам, понятным без долгих объяснений. Тема близости к смерти, близости настольно, что, кажется, еще один шаг, еще полшажочка - и все, холодные цепкие объятия неизвестного и оттого еще более страшного уже держат и не отпускают.

Я, как следует из названия заметки, хочу написать о своем брате.

В детстве мы никогда с ним не расставались. Если только на время детского сада и занятий в школе. Всегда были рядом, играли в одной комнате и в одни игры: рыбалки, шашки-шахматы-футболы-волейболы, воздушные змеи, речные узбекские, уральские и иные пляжи, вместе в магазин за хлебом, вместе на велосипедах, ели одну еду, даже спали несколько лет на одном диване - практически все время вместе. Брат как хвостик ходил везде за мною. Сами родители просили меня не обижать его и брать с собой. Мы никогда с ним серьезно не ругались и не помню случая, чтобы мы с ним подрались.

Мой любимый родной брат, мой братишка Санек, Саша, Сашок, Шурик - придумывал ему всякие забавные прозвища: Шуриган, Шуркаган, Шуркинафасо, Шураса, Шурашаса, Толстик, Хомя, Хоря... в свои без малого шесть неразумных лет выпал из лоджии нашей южной квартиры.

Родители, несомненно очень развитые и умные сами по себе, в обустройстве семейно-квартирного быта были как-то по-интеллигентски беспомощны: открытая большая лоджия была не забрана решеткой, не застеклена, а находящаяся на ней большая металлическая "панцирная" с железной сеткой койка, на которой любил отдыхать папа, была придвинута вплотную к перилам. То есть невольно были созданы условия, чтобы любой незадачливый ребенок, встав в рост на койку и перегнувшись через перила, сиганул рыбкой, не удержавшись, вниз.

Что и произошло однажды.

В этот день мы были дома втроем: я, братишка и мама. Братишка еще не ходил в школу. Сестра училась в первую смену. Папа на работе. Мама, пользуясь редким окошком в домашних хлопотах, приводила себя в порядок - причесывалась-красилась-мазалась. Отчетливо помню ее перед зеркалом в этот день. Она продолжала быть перед зеркалом, когда я с ней прощался - уходил в школу, во вторую смену.

До этого я успел позавтракать, приготовить уроки, позаниматься своими очень важными детскими делами. Поиграть с братом. Я (десяти лет возрастом) собирался в школу, одновременно балуясь с братишкой: мы кидались друг в друга джудой (среднеазиатская ягода, напоминающая мелкие финики) - косточками от нее.

Наконец, чистенький, наряженный, нацелованный на прощанье на недолгое расставание мамой, с отлично выполненными домашними заданиями и полный ученических сил, я отправился в школу. Последний раз опрометчиво кинул джудой в беззаботно и высоко торчащего над перилами лоджии брата - ведь не екнуло сердце, черт! - и уже зашел за угол дома, как услышал глухой звук удара чего-то о землю - будто набитый песком или землей тяжелый мешок с высоты сброшен. Я в недоумении вернулся из-за угла и увидел, что мой брат почему-то находится не на лоджии, а на земле (на примыкающей к дому тротуарной асфальтовой дорожке) в позе молящегося на коленях мусульманина и не двигается.

Когда я несмело подобрался к нему и в нарастающем ужасе и понимании катастрофы приподнял его бессильную голову, увидел темную жидкость - кровь на лбу и асфальте - то закричал, зовя маму, так, что, наверное, весь микрорайон услышал. Позвал маму, которая - такое было впечатление, через секунду с лоджии хотела сама вслед выпрыгнуть и крикнула еще громче, чем я - как была, в домашнем халате и тапочках на босу ногу выбежала из дома, подхватила обмякшего сыночка на руки, заметалась по двору. Выбежали соседи - сосед на своем автомобиле увез обоих в больницу.

Напоследок, перед тем как садиться с до конца так и не очнувшимся братом в машину, мама - в прострации и абсолютно потерянная, строго наказала мне, ребенку, "найти папу" и я, со школьным портфелем в руках - ведь мне в этот день надо было еще дойти до школы, бродил норштейновским Ежиком в тумане среди незнакомых мне улиц Ургенча в поисках здания отцовского/родительского института. Бродил долго, пока местные жители, которых я в очередной раз путано, со слезами на глазах спросил как к институту пройти, не расспросили меня подробнее о беде и, узнав, что нужно лишь передать отцу о случившемся, не догадались позвонить в институт, на кафедру и выяснить, что тому уже сообщили и он уехал. Не помню как добрался тогда до школы.

Сотрясение мозга повлекло обширную внутреннюю гематому, как понятно. Четко видимая солидная вмятина на лбу и вечные головные боли остались у брата на всю жизнь. Плюс закрытый перелом руки - кисти, который, надо думать, зажил у брата без последствий - хотя, конечно, и вопрос, зажил ли.

Брат долго, все время с мамой, лежал после этого в больнице - я, сестра и отец их там навещали.

Родители с нами, детьми, не делились переживаниями о случившемся, лишь отец несколько раз и с ощутимым пристрастием требовал от меня рассказать как все произошло. Думаю, описанное было одной из причин, почему родители короткое время спустя приняли решение оставить город Ургенч - чтобы себя и нас, детей, избавить от неприятных воспоминаний.

Мне же долгие годы снились тяжелые сны - реальные кошмары, как я теряю своего братишку: то он падает с лестницы, причем нашей, ургенческой, длинной однопролетной со второго этажа, бесконечно скатываясь по ней, то он тонет, то он горит, то его сбивает автомобиль, то на него нападают хулиганы. Я пытаюсь его спасти и спасти не могу. Едкая, как программно в мозгу прошитая звуковая и видео- "картинка" того, как на удар падающего с высоты тела я возвращаюсь и возвращаюсь с дороги в школу, куда все никак не могу дойти и за углом нашего дома неизменно вижу брата лежащим бездвижно "ниц": "Братишка, вставай! А? Вставай, братишка!" - меня не оставляла никогда - не оставляет и сейчас.

Психологически, конечно, тогда лечить надо было и меня - я очень переживал этот трагический случай и винил себя в произошедшем.

Став более взрослым, разложив все по полочкам и оценив обстоятельства, я вывел, что к этой драматической истории привела целая цепочка событий: небезопасная лоджия, недостаточный контроль молодой и беспечной матери, - прости меня, моя бедная и старенькая любимая мамочка, наш с братиком детский и, ясно, совершенно безответственный шаловливый возраст. Случайное стечение всех этих обстоятельств привело к печальному результату и чуть не привело к трагическому финалу. После осознания этого я стал меньше себя казнить, но намного легче не стало.

Какая же мораль этого рассказа, спросите вы. Да нет тут никакой морали. Просто воспоминания. Воспоминания о далеком, несомненно счастливом, но зачастую и очень грустном детстве.

Август 2012 года

© Jursl 2012

Репортаж: Дети. Недорого - от rusrep.ru

Сезонный материал - В.С.

http://rusrep.ru/

Плотность размещения в детской спальне <br />
Скриншот видеозаписи: Артем Красильников
Код для ЖЖ   поделиться:     

Дети. Недорого

Педагогический триллер про пионерлагерь XXI века

Трагические инциденты в российских лагерях отдыха случаются каждое лето. Родители чернеют от горя, педагоги ссылаются на непредсказуемое стечение обстоятельств. Корреспондент «РР» поехала в Анапу, устроилась на работу в один из таких лагерей и теперь точно знает, что трагедии там происходят каждый день. К детям, которые получили путевки в собесе, относятся как к зверушкам: главное — чтобы просто выжили, ведь разве ребенок что понимает? А родители далеко, и денег у них немного. В таких местах дети учатся у взрослых самому главному.

Юлия Гутоваподелиться:     
17 июля 2012, №28 (257)
размер текста: aaa

— Здравствуйте, Людмила Викторовна. У меня филологическое образование, хочу работать с детьми.

— Как тебя зовут?

— Юля.

— Юлечка, у нас не хватает кружковода. Ты же, наверное, рукодельница? Рукодель­ница, да?

— Возможно…

— Прекрасно! Приезжай!

На том конце провода — Анапа. Это мой ­телефонный разговор с руководителем детского летнего лагеря «Глобус» Людмилой ­Манаковой.

Путевки в этот лагерь выдают бюджетным работникам, многодетным семьям, детским домам. Но на сайте «Глобуса» сюда зазывают за деньги и взрослых, и детей.


Расселение

Красивые корпуса лагеря «Глобус» оранжевого цвета. На территории столпилась вторая смена: новые дети, новые вожатые. Прошло распределение по корпусам. Тридцать детей не поместились — остались с вещами в беседке. По этому поводу паника за дверью с надписью «Педотряд».

Здешняя хозяйка Людмила Манакова стрижена «под мальчика», у нее предпенсионный возраст и сорванный, будто прокуренный, голос.

Из столовой детского лагеря не все дети уходят сытыми

— Что же делать, так жалко детишек, — хрипит руководитель. — Жалко же детишек, ­давайте думать, куда их селить. — И еще раз ­добавляет: — Что же делать, мне жалко до ­безумия этих детей.

— А кто их позвал так много? — спрашиваю.

Тишина.

Дети несколько суток ехали в автобусах из разных регионов России. Тех, кто получил место, сразу ведут на пляж. Проходит час, а лишние «пионеры» по-прежнему в беседке. Проходит два — все по-прежнему.

— А нас не заселили… — грустно говорит мальчик лет десяти, кладет руку на чемодан, голову — на руку и плачет.

Семеро детей приехали с педикулезом. У одной девочки бронхиальная астма. У другого мальчика лунатизм. Тридцать ­детей из беседки распихивают в розницу по другим отрядам: москвичей — к кубанцам, двенадцатилетних — в старшие группы. Здравствуй, дурдом, я твой кружковод.


Уборка

Утром в библиотеку приходит круглолицый мальчик Дима.

— Этот лагерь рассчитан на пятьсот двадцать человек, — говорит он и улыбается. — А тут полторы тыщи.

Голодные дети ждут, пока им подадут остывшую еду

Диме четырнадцать, у него кубанский ­выговор.

— Откуда знаешь, что на пятьсот двадцать?

— Там санпроверки висят. Документы лежат. А я любопытный.

— Откуда знаешь про полторы тысячи?

— Так было уже пятьсот двадцать, а вчера еще семьсот пятьдесят привезли. И вообще — что я, не вижу, что ли?

Сайт лагеря «Глобус» сообщает: тут есть ­библиотека, дом творчества, помещения для кружковых и школьных занятий. Все это одна и та же комната, в которой работаю я, библио­те­­карь-кружковод. В комнате напротив офис педотряда. Там кондиционер на минус пятнадцать и не сходятся списки детей.

— Б…ть! — доносится из-за двери. Руководитель педотряда Светлана и старшая вожатая Лена полночи составляли эти списки. Должно быть девятьсот пятьдесят шесть человек, а в списках, как ни бейся, не больше вось­мисот пятидесяти.

Звонила бабушка одиннадцатилетнего ­Никиты Бородина из Москвы. Она второй день не может выйти с мальчиком на связь и беспокоится. В списках Никиты нет. Сегодня он бабушке не позвонит.

Большинство вожатых поселили отдельно от отрядов. Многие до ночи добивались расселения. Сегодня всем выдали трудовые ­договоры, чтобы заполнить их и подписать. Согласно этим договорам, вожатые ответят и заплатят за все, что произойдет в лагере. О том, что нужно написать заявления о приеме на работу, не напомнили, хотя по трудовому законодательству без этого заявления трудовой договор недействителен. Всех заставляют «записать на себя корпуса». Если это сделано, за все поломки и пропажи платит вожатый.

Отсыревшие углы в трехэтажном корпусе «Глобуса»

В библиотеке появляется с полным ведром маленькая горничная Люба.

— Ты филолог? — слегка улыбается она мне. — А я историк. Пятый курс. Нас переселили в домики за территорией ­лагеря. Утром автобус забирает в пять ­тридцать, вместе с поварами. Привозит ­сюда. А уборку нужно начинать только в ­восемь.

— А когда рабочий день заканчивается?

— В пять вечера.

Любу и ее подруг-студенток позвали из Кургана работать в столовой, график — два через два. Но когда девушки приехали, оказалось, что вакансий в столовой нет и ­надо работать горничными: пять дней ­рабочих, два выходных. Когда девочки согласились, выяснилось, что горничных не хватает, поэтому рабочих дней будет шесть, а выходной — один. На дорогу домой у студенток денег нет.

Вечером лицо Любы кажется таким же бледно-голубым, как ее форма. Но улыбается она довольно.

— А я наорала на своего руководителя! — говорит она. — Решила уехать.

— Уволилась?

— Ну, орала не на директора… На своего ­непосредственного начальника. Наорала, а потом пошла, извинилась… Еще по­работаю.


Фейерверк

За книжками приходит четырнадцатилетний чернобровый Леша. Садится напротив, здоровается и говорит:

— Вообще дети в лагере голодные.

— Сегодня на завтрак давали бутерброды с икрой, — возражаю я.

— Значит, вечером будет мороженое.

— Почему?

— Обычно икру не дают. Но тут так устроено: уж если сегодня давали икру, то будет и мороженое.

Обстановка в трехэтажном корпусе для детей

Завтра в лагерь должны приехать проверяющие из Москвы.

Двери в корпусах не запираются. Что-то постоянно воруют. У всех «пионеров» собирают сотовые телефоны — в дирекцию, «для сохранности». «А еще нам совсем не надо, чтобы дети по три раза на день домой звонили и всякие глупости говорили», — добавляет на автомате старший вожатый Александр Колосов.

Вечером концерт с фейерверком. Площадку, на которой проходят праздники и концерты, называют «Колизей». Когда тут собирается весь лагерь, на скамейках помещается лишь половина детей. Остальные сидят на покрывалах на земле. Людмила Манакова на ногах с половины восьмого. В полночь она в педотряде.

— Там остатки от использованных фейерверков, что с ними делать? Воняют.

— А э-то надо собрать, — заговорщицки шепчет Манакова. — И тихонько, чтобы никто не видел, выкинуть за забор.


Проверка

Сегодня приехала комиссия из Москвы, и в десять утра всех детей повели на море. У корпусов выставили по вожатому. Все ждали ревизора. Он где-то был, но мало кто его видел. У беседки маленький мальчик учит друга шифрованному языку, который не знают взрослые:

— Просто после каждого слога говоришь «са»! Не-са ссы-са ду-са-рак-са!

Протекающая труба в спальне

А в беседке подростки орут наперебой:

— Да кто захочет жить в этом лагере!

— Да покажи мне хоть одного человека, которому здесь нравится!

— Это что, диктофон?!

Видят меня и замолкают.

— Да. Я нажимаю кнопку — и теперь все записываю. Как вам в лагере?

— Да тут просто замечательно! — переходят подростки на шифрованный язык, который знают все взрослые.

— Кормят отлично!

— Корпуса шикарные!

— Евроремонт!

Дружный смех.

— Хотите к нам зайти? Вон тот трехэтажный корпус.

Стены корпуса из пенопласта, внутри провода

Поднимаемся.

— Вот наш душ. Которого нет.

Помещение для душа обложено кафелем, но больше там действительно ничего нет.

— Мыться ходим на второй этаж. Дальше. Вот это наша комната. Тут совсем не душно! Тут просто окон нет.

Снова дружный смех. Кровати в комнате стоят впритык. Окна по факту есть, но только выходят они не на улицу, а в застекленный коридор.

У детей целый арсенал историй про дирекцию лагеря «Глобус». Например, они ­говорят, что генеральный директор лагеря ­Наталья Энгл владеет недвижимостью в Швейцарии, куда регулярно ездит, потому что замужем за швейцарцем. Андрей Иванович, исполнительный директор «Глобуса», матерится при детях — ему говорили, чтобы так не делал, но на него не действует, возможно, из-за плохого воспитания. Раньше библиоте­карем-кружководом работала четырнадцатилетняя девочка, крестница гендиректора, но ее все-таки уволили, потому что она без разрешения вывела за территорию двух «пионеров» и где-то с ними напилась.


Откровения

В первый день второй смены из лагеря уехали трое вожатых. Потом демонстративно ушли еще около десяти. О своей готовности свалить заявил весь педотряд из Смоленска. Вожатые возмущались: внешне такой красивый лагерь, а внутри гнилье, бардак и скотское отношение к людям.

Сломанные замки в так называемых розовых домиках

В офисе тихо.

— Людмила Викторовна, Светлана Николаевна, почему в лагере так много детей?

Молчат.

— Об этом нельзя со мной говорить?

— Дело не в том, что нельзя, — начинает Людмила Викторовна.

— Просто кому-то денег шибко охота, — заканчивает Светлана Николаевна.

— Много, — это снова Людмила Манакова. — Да. Понимаешь, мне так заполнили лагерь, что у меня нет ни одного свободного места. Вот попробуй по полу, по возрасту разверстать детей, когда все впритык забито. И это благодаря Андрею Иванычу, — имя исполнительного директора произносится пугливой скороговоркой. — И он еще ходил и на меня кричал: «Ну, ты не можешь! И что, у тебя дети на солнце?!»

— И кто определяет, сколько детей?

— Деньги.

— Вожатые поубегали. Горничные поубегали.

Нависшие над окнами провода в коридоре

— Я тоже хочу убежать, — жалобно хрипит Людмила Манакова. — Очень. Очень хочу. Но! У меня не получается, она меня не пускает. Просто генеральный директор меня не пускает.

«Главный злодей» в ее рассказе меняется. Теперь это не исполнительный директор ­Андрей Иванович, а генеральный директор Наталья Энгл.

— А что она может?

— Да ничего не может, я даже и договор не подписала! — Манакова почти шепчет. — Просто она знает, что я детей не брошу, потому что ­понимаю: им будет совсем тяжко. И играет на этом. «Да ты что, куда ты уйдешь, — девятьсот детей?! Ты что, с ума сошла?! Куда ты уйдешь?!» А я очень хочу. Я хочу своих внуков увидеть. Я хочу с моим любимым внучком ­пообщаться. А не могу. Но я все равно что-нибудь придумаю, я все равно уйду.

Вожатые, которые ушли, рассказывали, что поначалу Манакова относилась к ним ­по-дружески доверительно.

— Людмила Викторовна, а что вы думаете про тех вожатых, которые ушли?

— Пьянь вот эта? — голос хозяйки твердеет.

— Ну да.

— Я думаю, это сволочи, которые приехали, чтобы воспользоваться бесплатным проездом на побережье!

Склад порванных москитных сеток в домике детей

Руководитель педотряда Светлана Николаевна выглядит подавленной. Она привезла сюда несколько десятков вожатых, а теперь они отдуваются за того, кому «денег шибко охота».

— Эти дети мо-и! — говорит она, округляя гласные. — Я за них как курица на насесте! Я всегда буду своих защищать!

Светлана Николаевна обещает своим во­жатым, что если так и дальше пойдет, она с­оберет их всех и повезет домой. Потом ­возвращается на рабочее место, звонит в Смоленск и зовет новых студенток приезжать вожатыми в «Глобус».


Бабули

— Я видел, как наша техничка заходит убирать туалет! — ржут дети на лавочке у «розовых домиков», корпус номер семь. — «Сколько в этих детях говна!!! Откуда в них столько говна?!!» Полчаса орала, ничего не убирала.

Смех. Дети ненавидят двух техничек, ­потому что «тетеньки», они же «бабули», ­живут в четвертом и десятом домиках вместе с детьми.

— Одна — у нас! Вожатый заходит, видит ее и говорит: «А вам тоже пятнадцать лет?»

Звонкий смех.

— Наш вожатый зашел в дом — думал, дети балуются, а это техничка храпит на пол-лагеря!

Захлебывающийся смех.

— Какие вы злые, — говорю я.

— Мы хорошие, — возражает Дима. — Когда спим зубами к стенке.

Вывернутые ручки входных дверей

Девочка рядом хохочет еще громче, аж сгибается пополам.

— Только у моей кровати нет стенки! У нас в комнате пять кроватей, и мне стенки не ­досталось!

Теперь все загибаются.

— Вам тут нравится? — спрашиваю.

— Нет!

— Вы хотите, чтобы вас отсюда забрали?

— Да!

— Вы родителям звонили?

— Да! — хихикает четырнадцатилетняя Ира. — А че толку, родители сказали: вас сюда никто не гнал. Путевки в собесе брали. У нас смешанный отряд, от семи лет до семнадцати, а всего в отряде сорок два человека!

Душ, в котором едва помещается раковина

Девочки отдыхают по социальным путевкам, которые бесплатно раздают в собесе. Даже тех, кто жалуется, родители редко забирают домой. Во-первых, дети у моря на халяву. Во-вторых, надо будет потратиться на дорогу.

— Но самое главное, — говорит вожатый Артем Красильников, который работал сопровождающим ребятишек из Москвы, — государство дает соцзащите путевки на какое-то количество детей, все оплачено. Привозят — какому-то ребенку не нравится. Но он не имеет права уехать, пока родители не оплатят государству эти двадцать восемь тысяч или сколько там выделяется на путевку. Они должны или прислать другого ребенка, или возместить эту сумму.

«Розовые домики» почему-то какие угодно, только не розовые. На стене первого — из голых блоков — домика гордая надпись: «Лохи». Внутри отбитая штукатурка, в коридоре открытый всем желающим малышам щиток «Прибор приемно-контрольный охранно-пожарный». В соседнем — проводка нависает над окном, вокруг окон торчит изоляционная пена, в туалете бойлер висит над унитазом, душ — метр на метр, в нем же зеркало и раковина. Канализационная труба проходит прямо по двору, в ней сантиметровая щель. Сайт «Глобуса» уверяет, что в этом лагере дети проживают «в новых корпусах по 2–4 человека в комнате». И стоит это удовольствие тысячу рублей с человека в день.

Детские «розовые домики»

Во время сончаса в библиотеку приходят девочки и просят пить: в правом крыле третьего корпуса от кулера осталась только крышка, в левом крыле нет и крышки, зато есть пластиковые стаканы. Вообще-то в Анапе из крана течет питьевая вода. Перед корпусами стоят фонтанчики для питья. Но не работают. Во время сончаса девочек не пускают в магазин, и они не могут купить воды. Даем им минералки. Человеку уже ничего не страшно, если он выжил на детском курорте.


Программа

Круглолицый Дима где-то стащил программу работы «Глобуса». Читает и ржет.

— Создание в лагере воспитательной среды! Обеспечение соответствующих условий для самоутверждения! Самостоятельности! Ха-ха. Взаимопомощь и выручка! Ха-ха. Как они так пи-ишут! Ха-ха! Одну ложь!

ЧИТАТЬ ОКОНЧАНИЕ



Я больше никогда не увижу свой класс!

Очередная перепечатка любимого материала (с незначительными изменениями на сегодня). Первый раз публиковался в 2003 году. По почти достоверным слухам, мои одноклассники, и по изначально родному Ургенчу (многим из которых уже взрослыми пришлось пережить схожее в вынужденной эмиграции в России и других странах), и по ставшему не по своей воле родным Орску (аналогично), приняли его сильно близко к сердцу...

Я больше никогда не увижу свой класс!

Что-то последнее время совсем слезливым я стал. То над делом клиента плачу, то фильм смотрю с платком у глаз, то предаюсь воспоминаниям чуть не в голос рыдая...

Стал искать у себя Гражданский кодекс 1922 года и "нарыл" недочитанную книгу супруги Андрея Сахарова Елены Георгиевны Боннэр "Постскриптум. Книга о горьковской ссылке" (М.: Изд-во СП "Интербук", 1990 г.). Дай, думаю, полистаю. Сначала кусочками с разных мест, потом с начала. И сутки и просидел. Всю книгу закапал...

Все свои сознательные годы из прожитых сорока я пронес боль по безвозвратному детству. Меня будто кто взрезал на сатанинской операции, а зашить забыл. Так все и хожу (сижу, стою, лежу) нараспашку. Вот сейчас описываю это и снова весь мокрый. Глотаю, давлюсь.

Как я указывал когда-то в сведениях о себе (см., напр.: http://jursl.chat.ru/vizitca.htm, можно тут, тут или тут) родился я в хорезмском областном городе Ургенче*, что в Средней Азии, в Узбекистане. Жили семьей в просторной, на вело крутись, трехкомнатной квартире трехподъездного двухэтажного добротного кирпичного, с широкими лоджиями и высокими потолками, дома. Улица Лучевая. Всего рядом одним комплексом стояло четыре таких дома. Жили здесь в основном русские. Немного было корейцев, других национальностей не помню.

Жизнь во дворе как жизнь во дворе. Учеба как учеба. Ничего особенного, как мне тогда казалось. Так и должно быть. Не может быть по другому.

С узбеками, что жили количеством в несколько улиц (в одноэтажных, часто саманных /глинобитных/ домах) по соседству, особенно не ссорились, но и не дружили. По молодечеству гоняли их (детей, конечно) рогатками и самострелами, не очень большими, но шумными (кто видел фильм Алексея Балабанова "Брат-2", тот может представить, как эти самые самострелы мастерятся, только что металлические трубки нами поменьше брались).

В соседнем доме в среднем подъезде на первом этаже жили братья Серьга (Серега, Сергей) и Женька. Они оба были настоящими мастерами-самоучками. Особенно слесарно-плотницким талантом отличался старший Серьга. Ходули - он первым во дворе сколотил. Самокат на огромных подшипниках - он. У них были самые крепкие и красивые велики. А у Серьги даже с мотором! Брали они меня с собой на сбор абрикосов (впрочем, такое название я там не знал; для нас это всегда был урюк) в полузаброшенных садах вдоль нередких в хорезмском природном оазисе оросительных каналов. Собирали мы их в огромные, как тогда мне казалось, полиэтиленовые мешки. Их отец с ними не жил. Изредка появлялся "под шафе", маленький и жалкий. Мать все дни пропадала на работе. Их обоих я видел за все годы всего несколько раз. И ребята были предоставлены сами себе. Но не становились от этого хулиганистыми, а были трудолюбивые и покладистые, товарищи редкие.

Я больше никогда не буду рвать урюк с братьями Серьгой и Женькой!


Collapse )

Валерий Панюшкин: Встреча - от Сноб

Трогательно до слез - В.С.

http://www.snob.ru/



Наши колумнисты

Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин:Встреча

Я видел Встречу только однажды, и это одно из самых сильных впечатлений за всю мою жизнь, которую не назовешь бедной на впечатления

Иллюстрация: Corbis/Foto S.A.
Иллюстрация: Corbis/Foto S.A.
+T-

Я видел Встречу только однажды, и это одно из самых сильных впечатлений за всю мою жизнь, которую не назовешь бедной на впечатления.

Вообще-то доноры костного мозга не могут знать, для кого сдают костный мозг. У вас берут кровь, заносят результаты анализа в международный регистр, а потом проходит долгое время, и вы забываете, что однажды согласились стать донорами. Шансов, что именно ваш костный мозг кому-нибудь понадобится — один на сто тысяч.

Вы забываете, что внесены в регистр. И вот однажды вам звонят или присылают письмо. Звонят и говорят, что ваш костный мозг кому-то нужен. Но не говорят, кому. Вы можете отказаться. Вы имеете право передумать. У вас могут появиться какие-нибудь противопоказания. Но если вы не передумали, и если не появилось противопоказаний, то вам оплачивают авиабилет до Франкфурта, а там встречают на машине и везут в маленький город Биркенфельд на юге Германии.

С этого момента вы «активированный донор». Это значит, что где-то на Земле есть человек, который готовится к трансплантации. Готовится стать реципиентом вашего костного мозга. И донор не может знать своего реципиента, таковы правила. Максимум, что вам могут сказать: что ваш реципиент мальчик из России или женщина из Голландии, или девочка из Канады.

Вас быстро обследуют, дают общий наркоз и выкачивают из тазовых костей немного костного мозга. Костный мозг выглядит как кровь ярко красного цвета. А ваши тазовые кости на несколько дней становятся мягкими, прогибаются, если нажать на них пальцем. Это быстро проходит. Вы уезжаете домой. А врач кладет ваш костный мозг в контейнер и везет реципиенту. Вы не знаете, куда.

Проходит три года. Если ваш костный мозг прижился, если ваш реципиент выжил и выздоровел, то вам звонят и спрашивают, не хотите ли вы познакомиться с реципиентом. Вы можете отказаться. Ваш реципиент тоже может отказаться от знакомства с вами. Но если оба согласились, то вы опять летите во Франкфурт, за вами опять присылают машину и вас опять везут в город Биркенфельд. На Встречу.

Встреча происходит в большом и почти никак не украшенном зале. Что-то вроде столовой при клинике. Там металлические столики и простое угощение: канапе, пирожные, лимонад. Я был там несколько лет назад вместе с другом моим доктором Мишей Масчаном и группой российских детей, Мишиных пациентов, перенесших неродственную трансплантацию костного мозга. Детей наших было пятеро или шестеро. Они ели пирожные и начинали уже скучать. А мы с Мишей стояли поодаль у окна и ждали, когда придут доноры.

Потом открылась дверь и вошла молодая женщина лет тридцати. Худенькая и нескладная блондинка. У нее был очень растерянный вид. Она не знала, куда ей идти. А мы знали. С первого взгляда.

«Господи! — прошептал доктор Миша. — Такого не может быть!» Эта худенькая блондинка была похожа на одну из наших девочек, как старшая сестра бывает похожа на младшую. Ошибиться было невозможно. С первого взгляда было видно, что у женщины и у девочки совпадают ДНК.

Миша подошел к блондинке, спросил имя девочки, которую блондинка ищет, и разумеется, блондинка искала именно ту девочку, про которую мы думали. Миша представился, сказал, что это он доктор, который делал трансплантацию, повел женщину через зал знакомиться с девочкой. Блондинка что-то щебетала по-английски. А потом увидела девочку, замерла и прошептала: «Mein Gott! Das bin doch ich als Kind!» Я не знаю немецкого, но я понял, что она сказала: «Господи, это же я в детстве».

Наша девочка, кажется, испытывала подобные чувства. Она встала и, раскрыв рот, молча смотрела на себя взрослую. Когда прошло первое потрясение, женщина рассказала нам, что она неудачливый юрист из Мюнхена, и что эта девочка — первая в ее жизни удача. А мы ей рассказали, что девочка из Сибири, и что ей тоже изрядно повезло с неудачливым юристом из Мюнхена. Надо было шутить как-то, тем более что вокруг происходило черт знает что такое.

Явился двадцатипятилетний панк из Торонто, весь в цепях и с красными волосами. Но несмотря на красные волосы, он был как две капли воды похож на нашего мальчишку из Таганрога. Пришел американец, живущий на Гавайях, и наша девочка из-под Тулы выглядела как его родная дочь. Женщина из Португалии больше была похожа на нашу девочку из Архангельска, чем девочкина родная мать…

За соседними столами происходило примерно то же. На всех европейских языках люди выкрикивали: «Господи! Это же я в детстве!» Обнимались, смеялись, плакали, гадали, какая может быть связь между голландцами и канадцами, шотландцами и удмуртами, испанцами и поляками… Некурящий доктор Миша сказал: «Пойдем на улицу покурим. Невозможно же смотреть на это наглядное свидетельство того, что все люди братья». В это время отворилась дверь, в зал вошла полная женщина лет сорока и закричала зычно по-английски: «Где этот русский мальчик?» Единственный из наших детей, который еще не нашел своего донора, был совершенно на эту женщину не похож. «Ну слава богу, — сказал доктор Миша. — Хоть эти не похожи друг на друга, как две капли воды. Хоть как-то разбавляется экзистенциальное напряжение». Мы подозвали женщину, познакомили с ее реципиентом. Она села рядом с мальчишкой на корточки, принялась щипать его за щеки, трепать ему вихры, подарила медведя… Потом подмигнула нам и сказала: «Сейчас придут мои дети».

Через минуту в зал вошли дети этой женщины, близнецы. Наш мальчишка из Оренбурга был похож на этих близнецов из южной Англии как третий близнец.

Теги: трансплантациягенетикаЗдоровье и молодостьВстреча

Дневник Штаба. Прохоров в Фонде "Город без наркотиков"

Это я был на месте автора материала - В.С.

Оригинал взят у malenkin в Дневник Штаба. Прохоров в Фонде "Город без наркотиков"

18 февраля Михаил Прохоров посетил Екатеринбург. После традиционных встреч с избирателями и представителями бизнеса он отправился в реабилитационный центр Фонда «Город без наркотиков» в далекий городской район Изоплит.

В реабилитационном центре побывала член избирательного штаба Наталия Осипова.

Перед входом в Центр собралась большая группа журналистов с телекамерами. До того телекамер было немного, не то что в других городах. И плакатов с предвыборной рекламой Прохорова в Екатеринбурге тоже не видно. Зато видно плакаты крупных предприятий, стилизованные под предвыборную рекламу Путина.

Дело было к вечеру и солнце светило так, что стволы сосен за бетонным забором казались золотистыми. И это хоть как-то радовало. Почему-то возникла пауза. Возле крыльца центра кандидат в президенты Михаил Прохоров разговаривал с вице-президентом фонда Евгением Маленкиным, а соучредитель фонда Евгений Ройзман разговаривал с гендиректором РБК-ТВ Александром Любимовым. Маленкин, наконец, решился и пригласил кандидата зайти в приземистый домик. То был гараж. В гараже стояла не новая машина неопределенной марки с открытым капотом. Денис Жапаров, который оказался главным здесь, рассказывал Прохорову, что эта машина может превратиться в болид. Наверное, может. Но главное, что превращают машину во что-то годное ребята, которые пытаются излечиться от наркомании. Они, в рабочей форме, стояли тут же, рядом с раскуроченной машиной. Очень тихие и какие-то совсем скромные. Прохоров обещал Денису, что выделит Ё-мобиль для экспериментов. Денис обрадовался, остальные промолчали.


Потом Маленкин и Ройзман пригласили всех войти в Центр. Войти было не так-то просто — там очень узкие коридоры, многие так и остались стоять на улице. И потом объяснили, почему. Но я вошла.



Первым делом Прохорову показали информационный центр — комнату, где сидели за компьютерами двое ребят. В компьютере собраны сведения о тех, кто нуждается в лечении и согласен на него. О каждом наркомане снимается видеоролик — вот он сам, вот язвы на его теле, вот он рассказывает о том, что принимал, вот его мать, которая дает согласие на то, чтобы сын остался здесь. Видеть эти язвы и слышать про героин с 18 лет практически невыносимо. Но это было еще не самое страшное.

Маленкин ведет Прохорова дальше, в самый ад. Ад называется карантин. «Реабилитация проходит в несколько этапов, — объясняет Маленкин, — Первый — карантин, где ребята находятся 27 дней». И открывает решетку. В комнату трудно войти, и оглядеть ее тоже сложно — за спиной Прохорова мне не видно, сколько же здесь парней на двухъярусных железных койках. Видны только несколько затылков, остальные лежат, накрывшись с головой. «Карантин очень строгий — только четыре раза можно сходить в туалет, питание усеченное. Чтобы чувство голода преобладало над желанием употребить наркотики. В этом, в принципе, вся методика карантина и состоит. Никаких лекарств и препаратов», — говорит Маленкин. Фотограф Мармур пробрался вперед и снимает практически с кровати одного из страдальцев. Поэтому он успевает словить выражение лица Прохорова, когда тот молча смотрит на этот коечный ад. Ад тоже смотрит на Прохорова.

У меня щиплет в носу. Но плакать в карантине наверняка нельзя, неполезно пациентам. Маленкин быстро ориентируется и обращается к парню, который лежит ближе всего к входу. Он не спит, не накрыт одеялом с головой и даже улыбается. «Ты лежал в наркологии? Наркология чем тебя не устраивала?». Он ведет к тому, что в наркологических отделениях продают наркотики, но парень тему не подхватывает. Просто говорит, что ему там не помогли, а сюда пришел, потому что слышал, что есть ребята, которые после центра перестали употреблять. А с наркотиками он решил расстаться, потому что хочет жить и потому что у него есть дочка.

Тут Прохоров говорит громко: «Я хочу вам пожелать мужества». Пауза. «Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но мы с вами, попробуем помогать, чем можем. Держитесь!». В молчании мы выходим из комнаты, решетка запирается.

Маленкин ведет дальше: «А после того, как заканчивается карантин, они уже живут в нормальных условиях, — говорит он и показывает комнату на шестерых, где опять двухярусные койки. — Армейские условия такие». «В армии все служили, — отзывается Прохоров, поддерживая тезис Маленкина. — Единственное — я не умещался на кровати. Тут спал бы наверху».

Collapse )